Илья зашёл в репетиционный зал в 11:45.
Стола не было.
Маша стояла у стены с телефоном у уха.
— Нет, третий репзал — это не второй.
Она выслушала ответ.
— Я понимаю, что оба называются репетиционными. От этого они не становятся одним залом.
Илья поставил рюкзак на подоконник.
От окна тянуло холодом. Он растёр ладони и подышал на пальцы.
В телефоне продолжали что-то объяснять.
— Плёнку обратно наматывать не надо, — сказала Маша. — Просто перенесите стол во второй зал. Да, вместе с ножками.
Она коснулась красной трубки на экране.
— Наш стол в третьем репзале.
— Я понял.
— Зато уже без плёнки.
В дверях появился Сергей Борисович.
До начала репетиции оставалось двенадцать минут.
Через плечо у него висела потёртая кожаная сумка. Под мышкой он держал текст, в одной руке — термос, в другой — кожаный футляр с очками.
— Доброе утро, — сказал он. — А обещанный стол решил сегодня не приходить?
— Он пришёл, — ответила Маша. — Но в третий зал.
— Понятно. У стола сегодня отдельная репетиция.
В зал заглянул один из монтировщиков. За ним в коридоре стоял второй.
— Куда нести? — спросил он.
— Во второй зал, — сказала Маша.
— В этот, — добавил Илья.
Маша показала на пол перед собой.
— Сюда.
— Вот в этот конкретный зал, — уточнил Сергей Борисович. — Где уже находятся люди, которым он зачем-то нужен.
Монтировщики ушли.
Маша положила телефон на ближайший к ней стул.
— Из хорошего: почти все уже в театре.
— А из плохого? — спросил Илья.
— Те, кого ещё нет, подробно объяснили, почему их ещё нет.
Илья достал из кармана две конфеты.
Одну протянул Маше.
Она выдохнула.
— Спасибо.
Развернула и сразу съела.
Вторую Илья предложил Сергею Борисовичу.
— Спасибо, — сказал тот. — Не хочу входить в сцену счастливым.
Илья развернул конфету и съел сам.
Стол появился через несколько минут.
Его внесли боком, зацепив ножкой за дверной косяк.
Монтировщики едва не задели Сергея Борисовича. Он прижал термос к груди и отошёл к стене.
— Сразу видно — вещь сценическая. Ещё не поставили, а уже вытесняет артиста.
Монтировщики установили стол в центре зала.
Следом стремительно вошла художница.
— Нет. Он слишком новый.
Она сразу подошла к столу, провела ладонью по столешнице и тяжело вздохнула.
Сергей Борисович повернулся к ней.
— Доброе утро, Лариса Михайловна.
Она подняла голову.
— Доброе, Сергей Борисович.
Снова провела ладонью по блестящей поверхности.
— Он даже пахнет новым. За таким столом от земного не отказываются. Такой покупают в гостиную.
— Нам его опять нести обратно? — спросил один из монтировщиков.
— После репетиции, — сказал Илья.
Лариса Михайловна наконец заметила Илью.
— О, ты здесь. Привет.
— Привет.
— Запиши, пожалуйста, для бутафоров. Надо снять глянец. Затереть середину. Притупить углы. Вот здесь сделать старый след от чернил. Одну ножку затемнить.
Илья открыл заметки в телефоне.
— Записал.
— И передай в мастерские, чтобы не покрывали всё коричневой краской. Старое дерево — это не обязательно коричневая краска.
— Передам.
— Всё, я в пошивочный. У Ирины опять тянет рукав.
Лариса Михайловна вышла. Монтировщики вышли следом.
Сергей Борисович взял стул и переставил его к левой стороне стола.
— Вчера он стоял здесь.
— Вчера стола не было, — сказала Маша.
Сергей Борисович посмотрел на неё.
— Тогда тем более. Ему ничто не мешало.
Он оставил стул слева.
Посмотрел на часы.
Было двенадцать.
— А Елена Андреевна сегодня будет?
— Будет, — сказала Маша. — Она на примерке.
Сергей Борисович отпил из термоса и оглядел стол.
— А где обещанный реквизит?
— Обещали принести к часу.
Он медленно повернулся к Маше.
— К часу.
— Да.
— А репетиция в двенадцать.
— Это тоже всем известно.
Сергей Борисович положил текст на стул, поставил рядом термос, снял с плеча кожаную сумку и раскрыл её.
— Хорошо, что я человек опытный.
Он вынул несколько старых карт, которые накануне нашёл дома, и один карандаш.
— Они настоящие? — спросила Маша.
— Они старые. В театре это часто одно и то же.
В 12:03 дверь открылась.
Ирина вошла, на ходу снимая шарф.
— Простите. Задержали в пошивочном. Рукав пришлось перекалывать.
Сергей Борисович посмотрел на её рукав.
— Добрый день, Ирина Павловна.
— Добрый день, Сергей Борисович.
Ирина положила сумку рядом с рюкзаком Ильи.
— А когда будет режиссёр?
— К 12:40, — сказал Илья. — Просил начать с вашей второй сцены.
Сергей Борисович посмотрел на часы.
— Прекрасно. Значит, первые сорок минут будем репетировать его отсутствие.
Маша открыла ноутбук.
— Вера предупредила, что задержится минут на десять. Войницкого сегодня не будет, у него съёмки.
— Счастливый человек, — сказал Сергей Борисович. — Его отчаяние хотя бы оплачивается отдельно.
Маша закрыла дверь репетиционного зала.
— Давайте со второй сцены Астрова и Елены Андреевны, — сказал Илья. — С прощания.
Ирина встала у двери.
Сергей Борисович разложил на столе старые карты и положил рядом карандаш.
— Когда будете готовы, начинайте, — сказал Илья.
Ирина начала сцену.
До её признания дошли без остановок.
— Я даже увлеклась вами немножко, — сказала она.
Сергей Борисович выдержал паузу и начал монолог Астрова.
Он говорил о том, что сам увлёкся, целый месяц ничего не делал, бросил работу и позволил этой жизни нарушить привычный порядок.
Говорил точно.
Слушал её точно.
Выгонял её точно.
Дверь осторожно открылась.
Вера, игравшая Соню, вошла на цыпочках.
— Простите, пожалуйста. Я правда бежала.
Сергей Борисович остановился и посмотрел на неё.
— Не извиняйтесь, Вера. У Чехова все приходят слишком поздно.
Вера тихо прошла к стене и села.
— Можете продолжать, — сказала Вера.
— Благодарю за разрешение.
Они продолжили сцену.
К концу монолога Сергей Борисович предложил Елене Андреевне уехать.
Ирина подошла к столу.
Взяла карандаш.
— Этот карандаш я беру себе на память.
Быстро спрятала его в ладони.
Сергей Борисович поцеловал её в щёку.
Ирина порывисто обняла его и сразу отступила.
— Давайте остановимся, — сказал Илья.
Несколько секунд все молчали.
Ирина разжала ладонь. Карандаш лежал поперёк неё.
— У меня опять получается, будто я уношу из дома фамильный фарфор.
— Вы его слишком быстро прячете, — сказал Сергей Борисович.
— Потому что вы смотрите так, будто сейчас пересчитаете сервиз.
— Чехов не знал, что карандаш будет моим.
— Сергей Борисович.
— Я объясняю обстоятельства.
Ирина положила карандаш обратно на стол.
Сергей Борисович снял очки.
— Всё правильно, а сцены нет.
— Где именно? — спросила Маша.
— Мария, это был не технический вопрос.
Он посмотрел на Ирину.
— После её признания. Я всё понимаю, всё произношу, потом она забирает карандаш, мы прощаемся. Но внутри ничего не сдвигается.
Илья смотрел на карандаш.
Почему-то вспомнился старый удлинитель, лежавший сверху в коробке на фотографии.
— Сергей Борисович, а можете попробовать во время монолога наточить карандаш?
— Карандаш?
— Да.
— Чтобы занять руки?
— Нет. Начните на том месте, где Астров говорит, что целый месяц ничего не делал.
— Зачем?
— Он решил, что разговор закончен. Теперь можно вернуться к работе.
— Пока выгоняет её.
— Да.
— Для неё точу карандаш?
— Для себя.
Сергей Борисович посмотрел на него.
— В конце монолога положите карандаш на стол, — продолжил Илья. — Не отдавайте.
— Она заберёт сама.
— Да.
— То есть я пытаюсь вернуться к работе, а первое, что успеваю сделать, она уносит с собой.
— Да.
Сергей Борисович достал из кармана небольшой складной нож.
Илья поднял на него глаза.
— Я же говорил, что я человек опытный.
Он раскрыл нож.
— А стружка?
— Пусть остаётся.
— До конца?
— До конца.
— Потом я собираю карты, краски, всё своё.
— Да.
— А стружка остаётся на столе?
— Да.
Сергей Борисович посмотрел на карандаш.
— Значит, он всё-таки отказывается от жизни.
— Нет. Он отказывается от возможности другой жизни. А потом возвращается за свой стол. Там он хотя бы знает, что делать.
В зале стало тихо.
Сергей Борисович закрыл нож.
— Давайте ещё раз.
Ирина вернулась к двери.
— Я даже увлеклась вами немножко, — сказала она.
Сергей Борисович посмотрел на неё.
На словах о том, что целый месяц ничего не делал, взял карандаш и раскрыл нож.
Первую стружку снял слишком глубоко.
Повернул карандаш.
Продолжил медленнее.
Он говорил Ирине о том, что она и её муж всюду приносят разрушение.
Что, если она останется, погибнут оба.
Под его руками карандаш становился острым.
Стружка тонкими полосками падала на новую столешницу.
На последних словах монолога Сергей Борисович закрыл нож.
Положил карандаш на стол между ними.
— Уезжайте.
Ирина подошла.
Взяла карандаш.
— Этот карандаш я беру себе на память.
Быстро спрятала его в ладони.
Сергей Борисович поцеловал её в щёку.
Ирина порывисто обняла его.
Сразу отступила.
Он не двинулся следом.
Илья не остановил сцену сразу.
На столе осталась стружка.
Сергей Борисович посмотрел на неё.
Потом на Илью.
— Ну, теперь хотя бы есть что играть.
Сергей Борисович посмотрел на часы.
В 12:40 режиссёр не пришёл.
— Ну что, теперь он уже опаздывает официально?
Продолжили без него.
В 13:02 принесли реквизит.
Маша поставила коробку у стены.
Сергей Борисович своих карт не заменил.
В 13:05 дверь открылась.
— Простите, — сказал режиссёр. — Москва.
— Наконец-то она вас отпустила, — сказал Сергей Борисович.
Режиссёр снял куртку.
— Что успели пройти?
— Вторую сцену Астрова и Елены Андреевны, — сказала Маша.
— Давайте ещё раз. Я посмотрю.
Маша протянула ему экземпляр пьесы.
Он сел у стены.
Ирина положила карандаш рядом с картами и вернулась к двери.
Сергей Борисович взял карандаш и большим пальцем сломал остро заточенный грифель.
Маша подбежала к столу, одним движением смахнула оставшуюся стружку на лист бумаги и вернулась к ноутбуку.
Сцену начали сначала.
Режиссёр смотрел молча.
На признании Елены Андреевны Сергей Борисович взял нож.
Говорил о том, что забросил работу, и медленно точил карандаш.
Положил его между ними.
Ирина забрала карандаш.
Они дошли до поцелуя.
На столе осталась стружка.
Режиссёр выдержал паузу.
— Интересное решение получилось. Сергей Борисович, с карандашом очень точно придумали.
Сергей Борисович посмотрел на Илью.
Ничего не сказал.
Режиссёр уже повернулся к Ирине.
— Признание не смягчайте. Вы можете сказать больше именно потому, что уезжаете.
Ирина кивнула.
Маша внесла пометку в текст на ноутбуке.
— Карандаш оставляем? — спросила она.
— Конечно.
Режиссёр повернулся к Вере.
— Давайте теперь финальный монолог Сони.
Вера встала.
Маша прочитала реплику Войницкого, почти не меняя голоса:
— Дитя моё, как мне тяжело! О, если бы ты знала, как мне тяжело!
— Что же делать, надо жить! — начала Вера.
Режиссёр остановил её.
— Да не утешайте его. Попробуйте сначала сами поверить в то, что говорите.
Вера кивнула.
Начала ещё раз.
— Что же делать, надо жить!
Она дошла до обещания, что когда-нибудь они отдохнут.
Илья отошёл к стене.
На столе всё ещё лежала стружка.
Репетиция продолжилась.
К сцене Астрова и Елены Андреевны больше не возвращались.
В половине пятого режиссёр закрыл текст.
— На сегодня всё. Всем спасибо. Завтра во сколько?
— В двенадцать, — сказала Маша.
— Завтра в двенадцать.
Артисты начали собирать вещи.
Режиссёр посмотрел в телефон.
— Лариса написала, что после репетиции стол заберут в мастерские?
— Да, — сказал Илья.
Режиссёр впервые за репетицию посмотрел на него.
— Проследи, пожалуйста.
— Хорошо.
— И передай её замечания.
— Я записал.
— Отлично.
Режиссёр надел куртку и вышел.
Через несколько минут пришли монтировщики.
Они снова вынесли стол боком.
В дверях он опять зацепился за косяк — на этот раз другой ножкой.
На дереве осталась небольшая вмятина.
Илья посмотрел на неё.
В список замечаний добавлять не стал.
К концу репетиции телефон почти разрядился.
— Я вас догоню, — сказал Илья монтировщикам, когда они понесли стол к служебному лифту.
В кабинете он переписал замечания Ларисы Михайловны в ежедневник и поставил телефон на зарядку.
Монтировщики всё ещё ждали лифт.
Илья спустился вместе с ними в мастерские.
В семь часов на большой сцене начинался репертуарный спектакль.
Он шёл шестой сезон.
Режиссёр не приезжал на него почти два года. За это время спектакль научился жить без него.
Одни паузы стали длиннее, другие исчезли. Свет уходил чуть раньше, музыка начиналась чуть позже. Спектакль оброс привычками тех, кто его играл.
Возраст главного героя в пьесе почти не был определён.
За шесть сезонов неопределённость исчезла: у него появилось лицо Льва Александровича.
Его фотография была на афише у входа в театр и на программках.
Под фамилией мелким шрифтом значилось:
«Заслуженный артист России».
До первого звонка оставалось чуть больше часа.
Маша нашла Илью возле служебного лифта, когда он возвращался из мастерских.
— Я тебя двадцать минут найти не могу. На телефон не отвечаешь.
— Он в кабинете, на зарядке.
— Льву Александровичу плохо.
Илья пошёл за ней.
В гримёрной находились костюмер и администратор.
Лев Александрович сидел перед зеркалом.
Ворот рубашки был расстёгнут. Одна рука лежала на столе, другая заметно дрожала.
— Скорую вызвали? — спросил Илья.
— Уже едет, — сказала администратор.
— Почему меня не позвали сразу?
— Мы звонили. Потом Лев Александрович попросил никого не звать. Сказал, что пройдёт.
— А когда не прошло?
— Я вызвала скорую.
Лев Александрович поднял голову.
— Не надо делать из этого событие.
— Событие начинается через час, — сказал Илья.
— Значит, успеем.
Илья вышел в коридор и позвонил заведующей труппой.
— Льву Александровичу стало плохо. Мы вызвали скорую.
— Спектакль отменяем?
— Пока нет. Сейчас позвоню Кириллу.
— Он в театре?
— Нет.
— Звони. Я буду на связи.
Илья позвонил Кириллу.
— Привет. Ты где?
— Дома.
— Через сколько сможешь быть в театре?
— Минут тридцать. А что?
— Приезжай.
На другом конце стало тихо.
— Что-то случилось с Львом Александровичем?
— Да.
— Сегодня выхожу я?
— Да.
Кирилл ответил не сразу.
— Понял.
Он приехал через двадцать семь минут.
Пальто было застёгнуто не на те пуговицы.
— Что с ним? Что-то серьёзное?
— Пока не знаю.
Илья посмотрел на часы.
— Быстро в костюм и на грим.
Кирилл кивнул.
В гримёрной уже ждал костюм. Пока Кирилл ехал, его успели достать из запасника и подготовить к спектаклю.
На выцветшей бирке ещё читалась его фамилия.
Кирилл репетировал роль ещё до премьеры. Костюм надевал на прогонах, но за шесть лет так ни разу и не сыграл её перед зрителями.
Костюмер помогла ему надеть жилет.
Попыталась застегнуть.
— Стал тесноват.
Она сняла жилет и начала перешивать пуговицы.
Ботинки оказались почти новыми.
Пока Кирилла гримировали, Маша стояла рядом с рабочим текстом.
— Ты успел повторить текст?
— Вчера.
Маша подняла глаза.
— Вчера не было ни прогона, ни спектакля.
— Я знаю.
Она несколько секунд смотрела на него.
Потом перевернула страницу.
— В первой сцене стула больше нет.
Кирилл посмотрел на неё в зеркало.
— Того, на который я садился перед монологом?
— Да. Лев Александрович однажды не сел, так и осталось.
— И куда я теперь сажусь?
— Никуда. Теперь не садишься.
Реквизитор принёс трость.
Кирилл посмотрел на неё.
— Это что?
— Теперь с ней выход.
— У меня не было трости.
— У Льва Александровича есть.
Кирилл молча взял трость.
— Дальше.
Партнёр стоял рядом с Кириллом, держа текст в руках.
— Во второй сцене я теперь жду у окна.
— Ты же стоял у двери?
— Это было раньше.
— Хорошо. Можешь показать?
Маша перевернула страницу.
— После музыки сразу твоя реплика.
— У меня там была пауза.
— Режиссёр просил её убрать.
— А если я оставлю?
— Там уже изменится свет, и ты останешься в темноте.
Кирилл кивнул.
— Понял.
Он знал роль.
Роль за шесть лет успела отвыкнуть от него.
Приехала скорая.
В гримёрную вошли врач и фельдшер. Следом — Илья.
Фельдшер измерил Льву Александровичу давление.
Посмотрел на тонометр и измерил ещё раз.
— Двести десять на сто пятнадцать.
— У меня бывает, — сказал Лев Александрович.
— Двести десять?
Лев Александрович не ответил.
Врач посчитал пульс.
— Ритм неровный.
Фельдшер помог ему расстегнуть рубашку, прикрепил электроды и включил кардиограф.
Аппарат медленно выпустил бумажную ленту.
Врач просмотрел её.
— На фоне такого давления и нарушения ритма вам нужна госпитализация.
— У меня спектакль.
— Выходить на сцену вам нельзя.
— Я вас услышал.
Фельдшер дал ему лекарство и попросил не вставать.
Через пятнадцать минут давление измерили снова.
— Сто восемьдесят пять на сто, — сказал фельдшер.
— Уже лучше, — сказал Лев Александрович.
— Лучше — не значит нормально, — ответил врач. — Поедем в больницу.
— Нет.
— Я ещё раз говорю: выходить на сцену вам нельзя.
— Я помню. Вы это уже говорили.
Врач достал бланк.
— Тогда вам нужно подписать отказ от госпитализации.
Лев Александрович взял ручку.
— Где?
Врач показал пальцем.
Лев Александрович расписался и вернул бланк.
— Теперь вы удовлетворены?
— Нет.
Илья проводил их до служебного выхода.
— Что ему можно дать, если снова станет хуже?
Врач записал на листке название препарата и время приёма.
— Больше ничего не давайте. Если появится боль, одышка, сильная слабость или снова начнёт кружиться голова — сразу вызывайте скорую.
— Понял.
— И моя рекомендация не изменилась. Ему нужно в больницу.
Илья сложил листок и убрал в карман.
Когда Илья вернулся, Лев Александрович уже заканчивал одеваться.
Костюмер застёгивала последние пуговицы сценического костюма.
Гримёр поправляла парик у висков.
Дрожь в руке почти исчезла.
— Вы точно готовы? — спросил Илья.
Лев Александрович посмотрел на него через зеркало.
Потом повернулся и ровно, без торопливости, произнёс первые две реплики роли.
Выдержал привычную паузу.
Продолжил следующую фразу.
Голос не дрогнул.
— Достаточно? — спросил он.
В дверях появилась Маша.
— Кирилл готов.
Лев Александрович поправил манжету, будто не услышал.
Первый звонок уже задерживали на пять минут.
В фойе собирались зрители.
Они проходили мимо афиши с лицом заслуженного артиста, получали программки с тем же лицом и не знали, что внутри театра почти появился другой исполнитель.
Илья посмотрел в зеркало.
Потом повернулся к Маше.
— Лев Александрович будет играть.
Маша на секунду застыла.
Потом кивнула.
Илья вышел.
Кирилл ждал в гримёрной за сценой.
Парик уже закрепили. Кирилл был в костюме главного героя.
Рядом с зеркалом лежали очки Льва Александровича.
Кирилл репетировал роль без них. Но за шесть сезонов очки успели стать частью спектакля, и теперь их принесли вместе с остальным реквизитом.
— Кирилл, — сказал Илья.
Тот повернулся.
— Лев Александрович сыграет.
Кирилл ответил не сразу.
— Понятно.
— Прости. Правда.
Кирилл посмотрел на своё отражение.
— Мне переодеваться?
— Да.
Через минуту в коридоре прозвучал первый звонок.
После него зрителей начали приглашать в зал.
Маша стояла у пульта помощника режиссёра и давала последние указания монтировщикам по рации.
На экранах сцена была видна с разных точек зала.
Илья встал рядом.
После второго звонка Лев Александрович ждал в первой кулисе.
Реквизитор подбежал к нему с очками.
Лев Александрович надел их, не спросив, откуда принесли.
Прозвучал третий звонок.
Маша дала команду на начало.
Как только Лев Александрович вышел на сцену, зал зааплодировал.
Он остановился.
Первая пауза оказалась длиннее обычной.
Партнёр поднял на него глаза.
Чуть изменил положение — приготовился подхватить, если Лев Александрович не продолжит.
Лев Александрович произнёс реплику.
Тише, чем обычно.
В зале перестали кашлять.
Следующая пауза была короче.
К концу первой сцены голос окреп.
Во второй уже он задавал ритм партнёрам.
В третьей Лев Александрович выдержал длинную паузу.
Зал не пошевелился.
Маша посмотрела на Илью.
Он ничего не сказал.
К финалу Лев Александрович играл так, словно не было гримёрной, скорой и руки, которая дрожала перед спектаклем.
После последней реплики несколько секунд стояла тишина.
Потом зал поднялся.
Аплодисменты дошли за кулисы, в коридоры, в костюмерные и в гримёрную за сценой.
Лев Александрович вышел на поклон.
Потом ещё раз.
И ещё.
Илья дождался, когда закроется занавес.
Прошёл по короткому коридору за сценой и открыл дверь гримёрной.
Кирилл сидел перед зеркалом.
Парик он уже снял и держал в руке.
Костюм оставался на нём.
Из динамика под потолком доносились аплодисменты.
— Ты не переоделся? — спросил Илья.
Кирилл посмотрел на него.
— Зачем тогда меня одевали?
— Мы должны были быть готовы.
Кирилл посмотрел на парик.
— Я был готов.
Илья хотел снова извиниться. Но не стал.
Он вышел и позвонил заведующей труппой.
— Лев Александрович сыграл.
— Как он?
— Говорит, что хорошо.
— В больницу поедет?
— Отказался.
Она помолчала.
— А Кирилл?
Илья посмотрел на закрытую дверь гримёрной.
— Ещё здесь. В костюме.
На другом конце снова помолчали.
— Поняла.
Илья убрал телефон.
В курилке никого не было.
Илья сел на подоконник и достал пачку сигарет.
Телефон завибрировал.
На экране появилось имя жены.
«Нашла ещё твой шарф. Положить в коробку?»
Илья прочитал сообщение.
Отвечать не стал.
Открыл заметки.
Несколько секунд смотрел на пустой экран.
Потом написал:
«Он снял парик, но костюм не снимал. Сидел прямо, чтобы не помять. За стеной аплодировали другому. Спектакль закончился, а его выход всё ещё был впереди».
Илья перечитал написанное.
За стеной снова зазвучали аплодисменты.
Он вытянул из пачки сигарету и щёлкнул зажигалкой.